?

Log in

No account? Create an account

Отрывки из Гейне - Clittary Hilton

Feb. 6th, 2001

12:58 pm - Отрывки из Гейне

Previous Entry Share Next Entry

Добавление к «Лютеции»
КОММУНИЗМ, ФИЛОСОФИЯ И ДУХОВЕНСТВО

Париж, 15 июня 1843 г.

         Если бы я жил в Риме во времена Нерона и писал корреспонденции для какой-нибудь почтовой газеты Беотии или неофициальной государственной газеты Абдеры, мои коллеги нередко шутили бы по поводу того, что я, например, ничего не сообщаю о государственных интригах императрицы-матери, что я даже никогда не пишу о блестящих обедах, которыми царь Иудейский Агриппа каждую субботу угощает дипломатический корпус в Риме, и что, напротив, я постоянно толкую о тех галилеянах, той темной кучке людей, которая состоит большей частью из рабов и старых женщин, проводит свою бессмысленную жизнь в борьбе и видениях и не пользуется признанием даже со стороны иудеев. Мои хорошо осведомленные коллеги, конечно, улыбнулись бы с особенной иронией, если бы, рассказывая о празднестве при дворе цезаря, празднестве, на котором его величество собственноручно играл на гитаре, я бы не мог сообщить ничего более важного, чем то, что некоторые из этих галилеян были вымазаны смолою, зажжены и таким образом осветили сады золотого дворца. То была в самом деле примечательная иллюминация, и жестокое, чисто римское остроумие проявилось в том, что так называемые обскуранты должны были послужить светильниками на празднике античной радости жизни. Но это остроумие было посрамлено: те люди-факелы разбросали вокруг себя искры, от которых родилось пламя, охватившее пожаром древний Рим во всем его дряхлом великолепии; число этих темных людей стало легион, в борьбе с ними легионам цезаря пришлось сложить оружие, и вся Римская империя, вся власть на суше и на водах принадлежит теперь галилеянам.
         Я вовсе не намерен вдаваться здесь в гомилетические рассуждения, я хотел только показать на примере, как победоносно может в далеком будущем оправдаться то внимание, с каким я очень часто говорил в моих статьях о маленькой общине, которая, словно ecclesia pressa первого столетия, презираема и гонима в настоящем, а между тем ведет пропаганду, напоминающую своим религиозным жаром и мрачной волей к разрушению галилейские начинания. Я снова говорю о коммунистах, единственной партии во Франции, заслуживающей безусловного уважения. С таким же вниманием я бы отнесся и к обломкам сенсимонизма, приверженцы которого все еще живы под странными вывесками, а равно и к фурьеристам, которые еще продолжают действовать, свежие и бодрые; но ведь этими достойными людьми руководит только слово, социальный вопрос, как вопрос, традиционное понятие, и их не влечет демоническая необходимость, они не те заранее предназначенные слуги, руками которых высшая мировая воля осуществляет свои необъятные решения. Рано или поздно рассеявшаяся семья Сен-Симона и весь генеральный штаб фурьеристов перейдут в растущую армию коммунизма и, облекая грубую потребность в созидающее слово, как бы возьмут на себя роль отцов церкви.
•••
... первый банкир был счастливый мошенник. Правда, культ богатства является во Франции столь же всеобщим, как и в других странах; но это культ без благоговения: француз тоже пляшет вокруг золотого тельца, но пляска его в то же время и зубоскальство, шутка, насмешка над самим собой, нечто вроде канкана. Это удивительное явление, которое можно отчасти объяснить великодушным характером французов, отчасти же их историей. При старом режиме лишь происхождение имело цену, только число предков давало право на уважение и честь была плодом с родословного древа. Во время Республики власти достигла добродетель, и деньги попрятались не только от страха, но и от стыда. К этому времени относится возникновение многочисленных толстых су, серьезных медных монет с символами свободы, равно как и традиций денежного бескорыстия, которые живы еще и теперь у высших сановников Франции. Во время Империи процветала только военная доблесть, возникла новая честь — Почетный легион, гроссмейстер которого, победоносный император, с презрением смотрел на гильдию торгашей, занятую денежными расчетами, на подрядчиков, контрабандистов, маклеров, удачливых жуликов. Во время Реставрации богатство интриговало против призраков старого режима, которые снова стали у власти и наглость которых росла с каждым днем; оскорбленные честолюбивые деньги стали демагогичны, начали любезничать с санкюлотами, и когда июльское солнце распалило умы, короля-дворянина Карла Х скинули с престола. На престол поднялся король-буржуа Луи-Филипп, он представитель денег, которые властвуют теперь, но против них в общественном мнении фрондируют и побежденная партия прошлого, и обманутая партия будущего. Да, аристократическое Сен-Жерменское предместье и пролетарские предместья Сент-Антуан и Сен-Марсо изощряются в насмешках над гордыми выскочками-богачами, и само собою понятно, что старые республиканцы с их добродетельным пафосом и бонапартисты с патетически-героическими тирадами вторят им в том же пренебрежительном тоне. Если взвесить эти совместно действующие злобы, то станет ясно, почему теперь общественное мнение относится к богатым с несколько преувеличенным презрением, в то время как всякий жаждет богатства.
         Возвращаясь к теме, с которой я начал эту главу, я в особенности хотел бы отметить здесь, как исключительно благоприятно для коммунизма то обстоятельство, что враг, с которым он борется, несмотря на всю свою мощь, лишен внутренней нравственной опоры. Современное общество защищается только по необходимости, без веры в свое право, даже без уважения к самому себе, совершенно так, как защищалось то древнее общество, гнилые балки которого рухнули, когда пришел Сын плотника.


Отрывки из самой «Лютеции»
Париж, 17 сентября 1842 г.
... в чартистских начинаниях, рассматриваемых с точки зрения их последствий, таится социальный переворот, в сравнении с которым французская революция должна показаться весьма кроткой и скромной. Здесь опять-таки обнаруживается лицемерие и практичность англичан, в противоположность французам: чартисты законными формами прикрывают свой терроризм, тогда как коммунисты провозглашают его свободно и прямодушно. Последние, правда, еще немного боятся назвать настоящим именем конечные цели своего учения, и если начать спорить с их вожаками, они станут защищаться от обвинения, будто они хотят упразднить собственность, и станут утверждать, что, напротив, они хотят утвердить ее на более обширной основе, что они хотят придать ей широкую организацию. Боже мой! Я боюсь, как бы от рвения таких организаторов собственности не пришлось очень плохо и как бы в конце концов не осталось ничего, кроме «обширного основания». «Я скажу тебе правду, — недавно говорил мне приятель-коммунист, — собственность отнюдь не будет упразднена, но ей дано будет новое определение».
         Вот это-то новое определение здесь, во Франции, внушает господствующей буржуазии великий страх, и этому страху Луи-Филипп обязан своими преданнейшими сторонниками, вернейшей опорой своего престола. Чем сильнее дрожат опоры, тем менее колеблется трон, и королю нечего бояться именно потому, что страх служит для него гарантией. Гизо тоже держится благодаря страху перед новым определением, против которого он так мастерски сражается своей острой диалектикой, и я не думаю, чтобы он так скоро потерпел поражение, хотя господствующая партия буржуазии, для которой он столько сделал и столько делает, холодна к нему. Почему они его не любят? Я думаю, во-первых, потому, что они его не понимают, а во-вторых, потому, что тот, кто охраняет наше добро, всегда возбуждает гораздо меньше любви, чем тот, кто обещает нам добро чужое. Так было некогда в Афинах, то же теперь и во Франции, то же будет и во всякой демократии, где слово свободно, а люди легковерны!


Еще немножко из Гейне:
Мысли, заметки, афоризмы

Лафайет

Демократическая ярость против воспевания любви: к чему воспевать розу, аристократ ты этакий? Воспой демократический картофель, которым кормится народ!

Некая девушка решила: «Это, должно быть, очень богатый господин, раз он так безобразен». Публика рассуждает так же: «Это, должно быть, очень ученый человек, раз он такой скучный». Отсюда успех многих немцев в Париже.

Была ли она добродетельна, я не знаю; однако она была всегда безобразна, а безобразие у женщины — добрая половина пути к добродетели.
Ob sie tugendhaft war, weiß ich nicht – aber sie war immer häßlich, und Häßlichkeit bei einem Weibe ist schon der halbe Weg zur Tugend

Демократия влечет за собою гибель литературы: свободу и равенство стиля. Всякому-де дозволено писать все, что угодно и как угодно скверно, и все же никто не имеет права превзойти другого в стиле и посметь писать лучше него.

Демократическая ненависть к поэзии: Парнас следует срыть до основания, сровнять, на месте его проложить макадам, и там, где некогда карабкался ввысь досужий поэт, подслушивая соловьев, вскоре ляжет ровная столбовая дорога, пройдут железнодорожные рельсы, на которых будет ржать паровой котел, обгоняя суетящуюся толпу.

Немецкие и французские женщины

Немецкие печи согревают лучше, чем французские камины, но в последних приятнее то, что видишь пылающий огонь. Радостное зрелище, но за спиною мороз. Немецкая печь, как преданно и скромно ты греешь!

Коммунист, который хочет, чтобы Ротшильд поделил с ним свои триста миллионов. Ротшильд посылает ему его долю, составляющую девять су. «А теперь оставь меня в покое».

Англичанин, который вечно бродит со своей мисс по пляжу, чтобы вид голых мужчин притупил ее чувственность.

Ауффенберга я не читал. Полагаю, что он напоминает Арленкура, которого я тоже не читал.

О христианстве будут когда-нибудь рассказывать у камелька как о страшной сказке. Показывать символы его, как египетские мумии, чтобы пробудить волю к жизни. Люди будут надевать венки и смыкать объятия, радостно вкушать хлеб и вино, и хлеб не будет означать тело умершего, а вино — кровь его.

Всякий, кто женится, подобен дожу, сочетающемуся браком с Адриатическим морем: он не знает, что скрывается в той, кого он берет в жены, — сокровища, жемчуга, чудовища, неизведанные бури?

Бог простит мне глупости, которые я наговорил про него, как я моим противникам прощаю глупости, которые они писали против меня, хотя духовно они стояли настолько же ниже меня, насколько я стою ниже тебя, о Господи!